
Взобравшись к себе на седьмой этаж, Маша сняла жакет и юбку, накинула фланелевый капот, зажгла в углу высокую лампу и, освещенная через красный абажур, легла на диванчик, облокотясь на голую руку. "Или человек замечательный, или никто", - подумала она, заканчивая этим досадливые мысли, вздохнула и раскрыла книгу декадентских стихов.
В это время в прихожей затрещал звонок, кто-то засмеялся отрывисто и хлопнул дверью. Потом в комнату вошла Машина мать, тяжело уселась и сказала, усмехаясь: "Новый жилец вернулся, - ну и скипидар, старуху не пропустит". Мамаша Молина сдавала комнаты жильцам, выбирала преимущественно холостых и одиноких, сама "билась из последнего", но дочь "наряжала, как куклу"; дочка же, ничего этого не ценя, "гнула свою линию", непонятную, путаную, "злодейскую". "Злодейка", - думала она, глядя, как дочь, выставив из-под раздвинутого капота голую коленку, читает стихи. И потом спросила, куда она таскалась, у какого хахаля обивала юбки? Маша ответила на это, спокойно перевернув страницу, что не знает, откуда мать выкапывает такие мещанские выражения, что подобными выражениями она только портит ее карьеру и что другая бы дочь давно лежала на дне реки; она же вместо этого пойдет сейчас, вызовет к телефону какого-нибудь знаменитого поэта - вот этого, кого сейчас читает - и попросит сегодня же вечером увезти ее в Финляндию, в лес.
