Зашел он ко мне однажды вечером, а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала в табельку играем. Глаза у нас до того заплыли жиром, что мы и не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает. То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть - лень, а увещевать - напрасный труд: все равно и на будущее время подглядывать будет.

- Однако спесивы-таки вы, господа! и не заглянете к старику! - начал было Алексей Степаныч и вдруг остановился.

Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом с мест поднялись, смотрим в упор и губами жуем. И в довершение всего - мужчина необыкновенный какой-то сидит: в подержанном фраке, с светлыми пуговицами, в отрепанных клетчатых штанах, в коленкоровой манишке, которая горбом выбилась из-под жилета. Глаза у него наперекоски бегают, в усах объедки балыка застряли, и капли водки, словно роса, блестят...

Сел, однако ж, Алексей Степаныч, посидел. Заметил, как сыщик во время сдачи поднес карты к губам, почесал ими в усах и моментально передернул туза червей.

- А ты, молодец, когда карты сдаешь, к усам-то их не подноси! - без церемоний остановил его старик Молчалин и, обратившись к нам, прибавил: Ах, господа, господа!

- Он... иногда... всегда... - вымолвил в свое оправдание Глумов и чуть не задохся от усилия.

- То-то "иногда-всегда"! за эти дела за шиворот, да в шею! При мне с Загорецким такой случай был - помню!

Когда же, по ходу переговоров, действительно, оказалось, что у сыщика на руках десять без козырей, то Алексей Степаныч окончательно возмутился и потребовал пересдачи, на что сыщик, впрочем, очень любезно согласился, сказав:

- Чтобы для вас удовольствие сделать, я же готов хотя пьятнадцать раз зряду сдавать - и все то самое буде!

И точно: когда он сдал карты вновь, то у него оказалась игра до того уж особенная, что он сам не мог воздержаться, чтоб не воскликнуть в восторге: