- Ну что? Ну что еще тебе нужно? - спрашивал Гирькин, трепля ее за косу.

Весь день мочил, плюхал за окнами ноябрьский дождик со снегом. День и ночь промелькнули. Наутро Гирькин собрался в вуз, вдова опять брови подняла - и плакать.

- Да ведь надо же мне делом когда-нибудь заняться, - сказал Гирькин.

- Уйдешь - раздумаюсь, сама не знаю что натворю, - ответила вдова грудным голосом.

Поглядел Гирькин за окна, не пошел в вуз. На кухне Варвара, как молнии, кидала кастрюли, скалилась белыми зубами:

- Дорого вам въедет жилая площадь, товарищ Гирькин.

- Пустяки, я вдову обломаю.

- Посмотрим.

Попробовал Гирькин заниматься дома, - Софья Ивановна молчит, как мертвая, у него за спиной, неслышно подкрадется, книжку - хлоп и глядит, будто спрашивает: "Да кто ты, кто?"

Думал он, что она скучливая, поминутно нужно ее развлекать. Нет. Неправильно. Вдова скучать не умела. С удовольствием садилась у мокрого окошка в сумерках и зевала по полсотне раз без перестановки. У Гирькина даже во рту приторно, в теле истома. Нет, нет. Вдова терпеть не могла ни шумного, ни бойкого. Но едва Гирькин наморщит лоб - значит, раздумался, уединился, - она тут как тут, с вопросом, с тревогой.

- Да не брошу я тебя, успокойся, Софья Ивановна.

- Этого я меньше всего боюсь.

- Пусти, я схожу в университет. Ну, хоть политграмоту дай поучить. Не могу я весь век только за ситником бегать. Я погибну.

- Потерпи немного. Обвенчаемся - ходи куда хочешь.

- Ну, давай обвенчаемся.

- Не могу еще.

- Почему? Я не бродяга, сама видишь...

- Не могу, говорят тебе... Боюсь...