Но при этом у якутской лошади есть одна особенность: ее нельзя кормить тотчас после поездки, и перед отправлением в путь сытую лошадь тоже выдерживают без пищи иногда в течение суток и даже больше.

Василию нужно было выждать часа три. Я тоже не ложился, и мы сидели оба, изредка перекидываясь словами. Василий, или, как он уже привык называть себя -- Багылай, то и дело подкладывал в огонь по одному полену. Это в нем сказывалась местная привычка, приобретенная в течение длинных вечеров якутской зимы.

-- Далеко! -- сказал он вдруг после долгого молчания, как будто отвечая собственной мысли.

-- Что это? -- спросил я.

-- Наша-то сторона, Рассея... Здесь вот все не по-нашему, что ни возьми. Взять хоть скотину, лошадь, к примеру: у нас лошади, ежели приехал на ней, первым делом требуется пища, а эту вот накорми горячую -- подохнет. Как тепло станет, сейчас у ней в сердце сделается льдина, и кончено! Тоже и народ взять: живут по лесу, конину жрут, сырое мясо едят, падаль, прости господи, и ту трескают... тьфу! Стыда у здешнего народа нисколько нету: вынь в юрте у них кисет с табаком, и сейчас, сколько ни есть тут народу, всякий к тебе руку тянет: давай!

-- Что ж, это у них обычай, -- возразил я. -- Зато и сами они дают. Ведь вот помогли же вам завести хозяйство.

-- Помогли, правда.

-- Довольны вы своею жизнью? -- спросил я, вглядываясь в лицо бродяги.

Он как-то загадочно улыбнулся.

-- Да, жизнь... -- сказал он, помолчав и подбрасывая а огонь новое полено.

Пламя осветило его лицо: глаза глядели тускло.

-- Эх, господин, ежели рассказать вам!.. Не видал я а жизни своей хорошего и теперь не вижу. Только и видел хорошего до восемнадцати лет. Ладненько тогда жил, пока родителей слушал. Перестал слушаться -- и жизнь моя кончилась. С самых тех пор, я так считаю, что и на свете не живу вовсе. Так... бьюсь только понапрасну.