Говорили: полковник Ершевский просит у верховного подкреплений, а верховный пригрозил повесить полковника на омской площади, если безотлагательно не возьмет партизанскую Соленую Падь... Партизанскую Москву - так нынче и называли это село далеко вокруг.
А еще - все и каждый - говорили: если нынче не будет боя, тогда будет суд над Власихиным Яковом Никитичем.
И действительно, суд был.
Собрались на площади у штаба, все село собралось, приехали люди из Малышкина Яра, из Малой и Большой Крутинки, из Старой и Новой Гоньбы...
Суд уже шел, а подводы все тянулись и тянулись по дорогам, будто не было войны, будто белая артиллерия окончательно затерялась где-то в степях, среди увалов, ушла по одной из бесчисленных дорог куда-то в сторону, проглядев Соленую Падь, будто все окрест села и деревни получили обещание, что нынче они от боя с полковником Ершевским освобождены.
Шли пешие, ехали, вели разговоры...
- Сами судить будем... Кто на площади - тот и судья.
- Самосуд?
- И судить всеобще, и не самосуд, а по нонешнему закону.
- Ну, а если я крикну, чтоб стрелили Власихина-то? Я - отчаянный!
- Кричи. Кто тебя послушает!
- А как послушают?
- И очень просто - много нас, крикунишек-то. Посади меня за судью, так я то ли всех казнить велю, то ли освободить. У меня - середки нет!
- Кабы не судили Власихина - вот он был бы судья-я-а!
- Ты гляди, до чего народ дошел: сам власть назначает, сам за себя воюет, сам и судит, кого вздумает. Кто бы допрежь подумал?!
- Странно... То было - явится начальник, а я и видеть его не хочу. А тут сосед мой Игнашка - комиссар! Власть и властелин! И кажный божий день на меня через мое же прясло гляделки растопыривает. А ведь он мне, властелин этот, два целковых с тысяча девятьсот десятого году, с Моряшихинской конской ярманки, должон и не отдает, гад! Ну, как надоест он мне - я его звякну чем? И уже вышло - я не Игнашку, а власть звякнул?.. Я тебе скажу: мне больше глянется, когда баба рядом, а начальство - где подальше. Ну, пущай покажется на глазах, постращает меня, в казну что отберет, ну, а после чтобы я обратно его ни сном, ни духом не видел!