- Наших-то Варя Шпак, бисова душа, всех до единого маслицем сбрызнула. Теперь до Берлина немецкого как на лыжах покатятся.

А Варвара летом, когда войска ушли, бегала к Величкам корову свою смотреть. Ефим Лексеич Величко губы ниткой растянул, он до войны пасеку держал, медом жил.

- Нет, - грит, - давно никакой Зинки, угнали ее в Стеблиевку, к родне, да там под ножик и угодила.

Отпрыск

Умерла станичная дурочка. Ее нашли на улице, у тяжелой и темной ограды местного богача. Соседи на улице Луначарского вначале сами хотели похоронить, сброситься. Потом рыжий мужик, некто Дудник, забегал по хаткам и стал приставать ко всем: "Пусть нынешняя власть раскошелится! Нам и так невмочь, а тут еще чужое тело хорони. Нынче мрут, не успеешь карманы выворачивать, скидываться на похороны. Седня - Манька, а завтра вон старик Онучко на подходе".

Жители этого квартала стеснительно переминались: "Может, ты, Степаныч, и прав".

Подключили к этому делу местную власть. И в Сибирь телеграмму отбили, сыну.

А сын приехал - писаный красавец. За одну дорогу сюда выложил три тысячи. На чем уж он к матери-покойнице катил? На чем-то мягком. Приехал, сразу - на улицу Луначарского, в материнскую хату. А там крысы на всех полках глаза выкатили, в углах - мыши, а по дырочкам да щелочкам тараканы.

Ночевал сын Маняши у Дудников, из обоих чемоданов бутылки разные вынул. Как же, он - декан физкультурного института! Сам крепкий, скользкий и темный, как ягода-маслина. Дудники сразу зауважали: "У дурочки, а такой сын - профессор. Чудо из чудес!"

А чудеса-то и дальше стали продолжаться. Гроб для мамаши своей, этой круглой идиотки Маньки, заказали в городе Краснодаре, дубовый, лакированный, с ручками. Могилу выкопали в хорошем, сухом месте. Поминки? Никакой фальшивой водки, никакого сучка: салаты, соки, котлетки, компот, пирожки. Сколько декан денег угрохал, не сосчитать. Для матери!

На поминки пришло-то всего бабушек десять, не больше. Вот и стал декан к каждому столу подходить и перед каждой бабушкой душу выворачивать. Слезы с кулак.