Что говорить, события того вечера жгли меня горячим чувством униженности, откройся я ей - и те события тотчас бы встали между нами непреодолимой Китайской стеной. Униженному в наследство от столкновения достается слякоть ненависти, унизившему - холод презрения. Соединение их может дать только гремучую смесь. Не открываясь ей, я наглухо замуровывал свое унижение, уничтожал его, как уничтожал и ее презрение, мы становились с ней квиты, я поднимался с ней вровень, - и там уже дальше всему должен был пойти новый отсчет и счет.

- Надо же как-то затеять разговор, - сказал я в ответ на ее самоуверенное, но ошибочное замечание о месте нашей предыдущей встречи.

- Неоригинально, - парировала она.

- Зато наверняка. Люблю, чтобы наверняка.

- Как это пресно.

- Тем не менее. Люблю, - подтвердил я.

Что напрочь не соответствовало истине. Уж чего-чего, а вот этого любви к "наверняка" - за мной никогда не водилось. Вернее было бы сказать, что наоборот.

- Наверняка - удел посредственностей, - сказала Ира.

- Или гениев, - сказал я. - У нас, знаете, недостает времени размениваться на ошибки.

- Вы себя считаете гением? - вновь слегка прыснув, спросила Ира.

- Ни в коем случае, - заверил я. - Мнение друзей, знакомых и прочих окружающих.

Тут я тоже согрешил против истины. Если я и не считал себя гением, то уж кем-то сродни ему - это точно.

Так мы стояли, мололи языками - и вдруг оказались уже перед буфетчицей.

Этот наш разговор происходил в то время, когда я стал позволять себе к стакану кофейной бурды пирожок-другой. Поэтому, очутившись перед буфетчицей, я решил завершить клееж фигурой высшего пилотажа.

- Что мадемуазель собирается вкушать? - с небрежностью человека, чьи карманы трещат от банкнот, спросил я. При этом почти не сомневаясь, что она откажется.

Но она согласилась! Похоже, если бы я не предложил заплатить за нее, она была бы обескуражена и оскорблена.