- Садитесь, - по прошествии, пожалуй, целой минуты шевельнул Терентьев бровями, указывая мне на стул около стола для совещаний.

Я ощутил в себе веселую легкость пузырька углекислого газа, вскипающего в откупоренном шампанском. Так у меня всегда бывало в виду грозящей опасности.

- Сажусь! - вместо положенного "Благодарю" с бравостью сказал я, выдергивая забитый под столешницу стул и, скрежеща ножками, устраиваясь на нем.

Лицо Терентьева исполнилось живого чувства. Я с удовольствием видел, что производимый мной скрежет доставляет ему страдание. Наконец я затих, и он, по второму разу выдержав долгую паузу, спросил:

- Как вы у нас вообще оказались?

- Как? - переспросил я. - Ну как... Пришел, снял сюжет. Про пчеловода. Потом другой. Потом третий.

- Как это "пришли"?! - Терентьев повысил голос. - К кому? Кто вас привел?

- Никто меня не приводил, - сказал я. - Сам пришел.

- Кто вас в программу привел! - Терентьев выделил голосом "в программу". - Кто вам камеру доверил? Кто вас в эфир выдал?

Делать было нечего, приходилось раскалываться.

- Первый - Конёв, - ответил я, постаравшись все же формой ответа поставить Конёва в ряд с другими.

В пыльных глазах Терентьева словно бы провели влажной тряпкой - они заблестели.

- А что вы закончили? Или еще учитесь?

- Я после армии. Демобилизовался недавно, - сказал я.

- При чем здесь армия? - в голосе Терентьева прозвучало возмущение. Армия - это не диплом.

Мне не оставалось ничего другого, как сделать вид, будто я не понял его:

- Долг родине - святое дело.

- Армия - это не диплом! - повторил Терентьев.

Я решил если не перехватить у него инициативу - чего я, конечно, не мог никак, - то хотя бы не позволить ему влечь себя по пути, который он наметил, послушной овцой.