- Мэн, десять долларов! Мои десять долларов! - выкрикивал он.

Мы поднялись еще выше и ледяной, прямо таки могильный холод пронзил меня до костей. Я прильнул к бортпроводнице и она, прикрыв меня одеялом, прижала к своей большой и теплой груди. Мы летели над Бруклином, расчерченную на светящиеся квадраты и треугольники карту которого я начинал узнавать. Сперва мы плыли над залитой огнями Истерн-парквей с выстроившимися вдоль нее величественными зданиями. Вскоре слева от нас я увидел знакомую колоннаду Бруклинского музея искусств, а за ним - черный куб Библиотеки, из-за которого всплыла Триумфальная арка. За ней встали черной стеной голые деревья Проспект-парка. До нас долетели отдаленные крики и музыка, а еще через несколько секунд на распахнувшейся перед нами огромной поляне мы увидели украшенную огнями елку, помост с музыкантами и маленькие фигурки людей. Снова пошел черный массив деревьев, в центре которого засиял отраженный в озере голубой лунный диск. Сделав бесшумный поворот, мы направились к крышам уже близких домов.

- Ну что, не боишься? - снова спросила негритянка, когда наш корабль остановился у окон знакомого браунстоуна.

- Нет, - почему-то шепотом ответил я, едва сдерживая бьющую меня дрожь.

У окна во втором этаже, за которым я провел столько чудесных часов, мы остановились и моя спутница, словно не было никаких стекол перед ней, протянула руку и отбросила занавес.

Как завороженный смотрел я на открывшуюся передо мной картину. Перед мельтешащим телевизором сидели два пожилых человека. В седой женщине с испещренным глубокими морщинами лицом, с мутным, потухшим взглядом, с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать старухе, я с ужасом узнал Оленьку. Ах, как безжалостно обошлось с ней время! Сколько лет ей было теперь? 65? 70? Но с еще большим ужасом в дремлющем рядом с ней человеке, я узнал себя. Нет, я не был еще стар, в смысле так стар, как она! Но во внешности моей появилась какая-то отвратительная одутловатость, отечность, какая бывает у людей, ведущих малоподвижный образ жизни. И еще страшная усталость была разлита на моем лице, усталость от той жизни, которой, видимо, я жил уже много лет.