Все разделись; поначалу занимались обычным делом - скабрезничали, зубоскалили друг над дружкой, но с выходом солнца в зенит приумолкли. Струйки разжиженного пота щекотали их белые, городские бока. Поэтому несказанной благодатью был явлен лес - и путники, оставив дорогу позади, продравшись сквозь помесь болота с диким буреломом, очутились среди чешуйчатого золота соснового бора. Они окунулись в то золото, и ни звука не раздавалось вокруг; на коже пылали волдыри, ноги гудели. Не было ни пригорка, ни овражка - одни сосны сплошь, с кронами, терявшимися в жаркой небесной зыби.

Мнения разделились. Где-то забарабанил дятел, с ветки беззвучно сорвался и повис на прозрачной нитке паук, а они стояли полукругом, обсуждая: устроить ли привал прямо здесь или пройти дальше. Конечному место не нравилось. Оно казалось ему чересчур открытым.

- Все просматривается, - сетовал и ныл Конечный. Он чувствовал, что теряет чувство меры, но остановиться не мог. Волей-неволей он усиливал в остальных неясные страхи. Бориков мрачнел, Всеволод Рюгин и Парвус в который раз испытывали недоумение. Яшин устал, утратил интерес к жизни и сидел на земле, обхватив колени руками, готовый идти, куда ему скажут. Наконец спор закончился. Конечный отвоевал лишний час пути. Он сразу замолчал, рассудив, что от добра добра не ищут.

То ли по инерции, то ли под влиянием путаных советов Конечного вышло так, что шли они намного дольше. Уже начинало смеркаться, и привал случился как-то сам собой. Разом остановившись, все чуть ли не хором заявили, что дальше никуда не пойдут и будут отдыхать. Когда устанавливали палатку, Всеволод Рюгин нашел гриб. Гриб одиноко торчал посреди желтого хвойного ковра, почему-то наводившего на мысли об изобилии ежиков поблизости. Но никакие ежики не появились.

Рюгина окружили и принялись рассматривать гриб. Какое-то время ничего внятного не произносилось - одни лишь глухие нерешительные вздохи, междометия и цоканье языком.