— Нового у меня только то, что конь мой расковался и оттого, бедняга, захромал, — отвечал им капитан, довольно чисто по-татарски. — Да вот, кстати, и кузнец, — продолжал он, обращаясь к широкоплечему татарину, который опиливал уже копыто вновь подкованного Аммалатова бегуна. — Кунак, подкуй мне коня!.. Подковы есть готовые; стоит брякнуть молотком, и дело кончено в минуту!
Кузнец, у которого лицо загорело от горна и от солнца, угрюмо взглянул на капитана исподлобья, поправил широкий ус, падающий на давно не бритую бороду, которая бы щетинами своими сделала честь любому борову, подвинул на голове аракчин (ермолку) и хладнокровно продолжал укладывать в мешок свои орудия.
— Понимаешь ли ты меня, волчье племя? — сказал капитан.
— Очень понимаю! — отвечал кузнец. — Тебе надобно подковать свою лошадь…
— И ты сам должен подковать ее, — отвечал капитан, заметя в татарине охоту шутить словами.
— Сегодня праздник: я не стану работать.
— Я заплачу тебе за труды что хочешь; но знай, что волей и неволей ты у меня сделаешь, что я хочу.
— Прежде всех наших идет воля Аллаха, а он не велел работать в джуму. Довольно грешим мы из выгоды и в простые дни… так в праздник не хочу я себе покупать за серебро уголья.
— Да ведь ты работал же сейчас, упрямая башка? Разве не равны кони? Притом же мой настоящий мусульманин. Взгляни-ка тавро: кровный карабахский…
— Кони все равны, да не равны те, кто на них ездит, Аммалат-бек мой ага (господин).