Дым выходил из ртов и ноздрей, будто зима уже наступила, впрочем, за окнами было уже темно и сквозь оконные створки сквозило.

Восьмым, девятым и двенадцатым были недоприкрученный водопроводный кран, брякающий каплями в раковину, кактус, пожелтевший, но еще не засохший, неизбежный вид из окна - ничего такого особенного, двор как двор с окнами, частично освещенными, ну и пол без премудростей, немного скрипящий из досок коричневого неприятного цвета, облупившегося.

Десятым и одиннадцатой была парочка в такой дальней комнате, что их и не вспомнить, и не установить, кто они, занимались же тем, что небольшими перочинными ножичками осторожно, стараясь не сделать другому больно, вырезали друг у друга сердца, которые, окруженные подобной нежностью, мерцали среди инея, окутавшего все же болью их тела, как будто серебряные на багровом бархате.

Прошло какое-то время, дым отошел несколько к северу, не забыв и о западном направлении. Луна постепенно сдвигалась по оконному стеклу, из щелей сочился не самый опрятный запах немного горчичного цвета.

Номер два теряла температуру своих рук, они становились ей уже не принадлежащими, как бы слишком косноязычными, когда бы ей захотелось погладить соседа по голове, а тот уже был вроде холма, под которым дети во дворе закопали что-то важное, чтобы наутро испугаться, что не найдут, потому что за это время что-то еще произойдет и не вспомнишь, что что-то закопал.

Любая история несомненно закончится, раз уж началась. Номер пять вышел на кухню, как будто что-то там забыл. Остальные показались ему чем-то игрушечным, но он сумел сказать себе, что это не так. Кажется, он понял, что их любит, но подумал, что, возможно, он тут и ни при чем. Из окна нелепо пахло низкими, почти подземными цветами бархатцами и будто там кого-то все время звали по имени: "Маша, Маша" со звуком затухающим, будто падал в колодец.