- Мне один умный еврей в тюрьме сказал: "Мы эту власть соорудили, мы ее и свалим".

...Как сейчас вижу, как Петр Кириллович в своих синих штанах с могучими темными и теплыми заплатами на местах, защищающих геморрой от простуды, какой-то подпрыгивающей походкой ходит со мной по кругу 17-й зоны.

- Я тебе скажу, в общем, так. Есть евреи, а есть жиды. Евреи - это которые едут в Израиль, а жиды - которые лезут в Кремль.

"Политиков" в 17-м лагере было немного - десятка полтора. Подавляющее большинство - националисты. Русских демократов, к которым причисляли меня, всего четверо; из них трое, как позже выяснилось, осведомители КГБ. "Следствие в лагере продолжается", - первое, что мне объяснили ребята по прибытии в лагерь.

Расчеты поломались потому, что я сдружился не с теми, с кем полагалось, а с самой мощной лагерной группировкой украинскими националистами. Признаюсь, живя в России, я не интересовался национальным вопросом. По-моему, он там не существовал. Еврейский вопрос не был в России национальным, ибо евреи не добивались национального самоопределения: они хотели выезда; для России это был чисто административный вопрос. То же относится к крымским татарам, к немцам Поволжья и т. д., только с той разницей, что вопросы выезда связаны у них с внутрисоюзным перемещением их народов. Когда же в Москву, в Ленинград приходили сообщения об арестах на окраинах - в Киеве, Каунасе и т. д., эти аресты по аналогии воспринимались как обычные репрессии против демократов.

Так оно в общем и было, но главное - чисто национальный аспект движения на окраинах - при таком восприятии пропадало. Повторяю, поэтому я этим вопросом и не интересовался. В первый же вечер в лагере ко мне подошел молодой литовец Бронюс Вильчаускас и спросил: "Как вы относитесь к нашему национальному движению?" - "Я о нем ничего не знаю". "?" - "Ну, не знаю, что делать? Но раз я признаю право каждого народа на национальную независимость, естественно, признаю право на независимость Литвы".