…Мы едем третьи сутки. Ночь. Все в вагоне спят, только Коля Трубицын стоит рядом с сестрой у окна и, прижавшись к влажному стеклу, читает:
Мне нравится его запинающийся, точно недоумевающий голос.
— Чего вы такой печальный? — спрашивает сестра.
— Это так… Это только когда я стихи составляю…
— А вы можете веселое придумать?.. Для меня…
Паровоз протяжно гудит, поезд сбавляет ход и останавливается. Сонно дышат матросы, и что-то шуршит за окном.
— Стали, — говорит Коля. — …Сам-то я ничего, веселый, а когда стихи составляю…
— Николай! — окликнул командир. — Разведай, почему остановка.
— Есть разведать!
— Машинист говорит — топлива нет, — доложил он, вернувшись. — А до станции двадцать семь километров, кругом степь…
— «…озаренная луною», — подсказал командир.
— Так точно — светло и просторно, красота такая… — задумчивым своим голосом подтвердил Коля.
Поезд стоял, чуть покачиваясь от степного ветра, и поскрипывал могучими рессорными пружинами.
— Буди ребят! — приказал командир. — Будем перегородки рушить.
Огромный матрос с размаха ударил топором по полке. Еще один удар, и полка упала на пол. Раз, раз, раз… — и разлетелась перегородка. От расколотого дерева в вагоне запахло лесом. Тени качнулись по стенке вагона, как вершины сосен.
…Уже давно снова стучат колеса, только теперь совсем близко, под шинелью, под полом, и кажется, что поезд идет быстрее.
Мы лежим рядом с командиром.
— Приедете в Москву, — говорит Родионов, — найдите школу-коммуну. Запомнили? Тимофею Васильевичу Лещинскому передайте низкий поклон от меня. Он из вас большевиков сделает. Запомнили?
— Запомнили, — отвечаем мы.