Древней старости слава вечная? Ох, где блеск твоих лучей солнечных? Где глава твоя престарелая? Уж не видим мы золотых крестов, Уж не слышим мы колокольный звон. Смрад да пепел да развалины, Вот что видится каменной Москве. А Москва-река обагрилася: Не струей течет, а котлом кипит, Не суда плывут, жертвы кровныя. Сокрушил ее врат неистовый, Самозванец злой, ада выродок. Полилися слезы горькия У старушки каменной Москвы. Начала так вопиять она: Где вы, где вы, мои милые Соколы, орлы могучие? Ох, куда вы, друзья, разлетелися? Как звезда я красовалася — Вы слеталися со всех сторон; Настал черный день, вы покинули…]

От пяти домов, которые принадлежали ей в Москве, оставались только обгорелые столбы и закоптелые стены. Она перестроила тот дом, где жила сама, продала землю, на которой стояли прочие, и пустила капитал в оборот.

Отсутствие всякого нежного чувства и привычка вечно повелевать развивали с каждым днем ее душевную сухость и деспотизм ее крутого нрава. Она дошла наконец до того, что не могла вынести самого бездельного возражения на свои слова и не позволяла никому выражать мнения, несходного с ее понятиями. Когда она говорила или рассказывала, то требовала, чтоб ее слушали молча, и если кто-нибудь дерзал ее перебить вопросом, замечанием или просьбой объяснить, что ему казалось неясным, она отвечала обыкновенно:

— Я рассказываю, как хочу и как умею, а кому мой рассказ не нравится, тот волен не слушать.

Мало-по-малу она отдалила всех от себя, и родственники и знакомые стали являться к ней уже не иначе, как с поздравлением в торжественные дни; но и тут она принимала их так неприветливо и даже сухо, что они освободились наконец от исполнения и этого долга.