— Смотри, какая экзотика! Это же нужно такой номер откопать! — Я просто на седьмом небе от счастья. Древний номер, редкая машина — по таким приметам найти виновника Лехиных переломов и ушибов проще, чем с девицей в кино сходить. Я эту мелодию угадаю с одной ноты. А то: «глухарь, глухарь!» Подстрелю глухаря и даже выцеливать не буду.

— Леха, брат, я перед тобой преклоняюсь: попасть под такую приметную машину, да еще на тротуаре, редкая удача. — Склоняю голову. Лешкины глаза смеются, а губы кривятся.

— Ладно, шут. — Говорит он негромко.

— Ну, вот: я к нему с открытым сердцем, распахнутой душой и палкой колбасы, а он обзывается! — Мне хорошо. Переломы срастутся, синяки сползут. Лешка жив, улыбается — значит, все в порядке.

— Колбасы? — Эта реплика служит сигналом и укором одновременно. О подарке больному я чуть не забыл.

— Сейчас. — Торопливо копаюсь в полиэтиленовом пакете и достаю увесистую палку «Докторской». — Специально медицинскую колбаску взял. Вместо пилюль. Лечит, что твой Авиценна. Не даром «Докторской» называется. Тетка на рынке сказала, от любой хвори кроме импотенции помогает. Для импотенции, говорит, мягковата. Нужно твердокопченую брать.

Несу бредятину, а брат лежит, и довольно жмурится узкими от синяков, монгольскими глазами.

— Привет! Ты чего здесь делаешь? — В палату врывается Лариска. Мое присутствие ее не слишком устраивает. Похоже, задело, что я у Лешкиной постели оказался раньше, чем она. В результате я, родной брат, оказываюсь третьим лишним. Ладно, черт с ней. Пусть немного помурлыкает. Поднимаюсь.

— Прощайте, ребята. Мне еще статью сегодня сдавать. Пойду от вас бездельников. — Уже в дверях палаты оборачиваюсь — Лешка, колбасу Ларисе не отдавай. Лучше с сестренками поделись. Они здесь очень даже ничего.

— Я ему поделюсь. — Возмущается Лариса. — И тебе достанется.

— Нет, спасибо, дорогая почти родственница. Мне чужого не надо. И колбасе я равнодушен.