... Работа над Стенькой Разиным подвигалась туго. Васека аж с лица осунулся. Не спал ночами. Когда "делалось", он часами не разгибался над верстаком - строгал и строгал... швыркал носом и приговаривал тихонько:

- Сарынь на кичку.

Спину ломило. В глазах начинало двоиться. Васека бросал нож и прыгал по горнице на одной ноге и негромко смеялся.

А когда "не делалось", Васека сидел неподвижно у раскрытого окна, закинув сцепленные руки за голову. Сидел час, два - смотрел на звезды и думал про Стеньку.

Приходил Захарыч, спрашивал:

- Василий Егорыч дома?

- Иди, Захарыч! - кричал Васека. Накрывал работу тряпкой и встречал старика.

- Здоровеньки булы! - Так здоровался Захарыч - "по-казацки".

- Здорово, Захарыч.

Захарыч косился на верстак.

- Не кончил еще?

- Нет. Скоро уж.

- Показать можешь?

- Нет.

- Нет? Правильно. Ты, Василий... - Захарыч садился на стул, - ты - мастер. Большой мастер. Только не пей. Это гроб! Понял? Русский человек талант свой может не пожалеть. Где смолокур? Дай...

Васека подавал смолокура и сам впивался ревнивыми глазами в свое произведение.

Захарыч, горько сморщившись, смотрел на деревянного человечка.

- Он не про Ермака поет, - говорил он. - Он про свою долю поет. Ты даже не знаешь таких песен. - И он неожиданно сильным, красивым голосом запел:

О-о-эх, воля, моя воля!

Воля вольная моя.

Воля - сокол в поднебесье,

Воля - милые края...

У Васеки перехватывало горло от любви и горя.

Он понимал Захарыча. Он любил свои родные края, горы свои, Захарыча, мать... всех людей. И любовь эта жгла и мучила - просилась из груди. И не понимал Васека, что нужно сделать для людей. Чтобы успокоиться.

- Захарыч... милый, - шептал Васека побелевшими губами, и крутил головой, и болезненно морщился. - Не надо, Захарыч... Я не могу больше...