Долго сидел так, смотрел.

Потом встал и пошел в деревню.

Ермолай Воеводин копался еще в своей завозне - тесал дышло для брички. В завозне пахло сосновой стружкой, махрой и остывающими тесовыми стенами. Свету в завозне было уже мало. Ермолай щурился и, попадая рубанком на сучки, по привычке ласково матерился.

...И тут на пороге, в дверях, вырос сын его - Степан.

- Здорово, тять.

Ермолай поднял голову, долго смотрел на сына... Потом высморкался из одной ноздри, вытер нос подолом сатиновой рубахи, как делают бабы, и опять внимательно посмотрел на сына.

- Степка, что ли?

- Но... Ты чо, не узнал?

- Хот!.. Язви тя... Я уж думал, причудилось.

Степан опустил худой вещмешок на порожек, подошел к отцу... Обнялись, чмокнулись.

- Пришел?

- Пришел.

- Чо-то раньше? Мы осенью ждали.

- Отработал... отпустили пораньше.

- Хот... Язви тя!.. - Отец был рад сыну, рад был видеть его. Только не знал, что делать, - А Борозя-то живой ишо,- сказал.

- Ну? - удивился Степан. Он тоже не знал, что делать. Тоже рад был видеть отца.- А где он?

- А шалается где-нибудь. Этта в субботу вывесили бабы бельишко сушить - все изодрал. Разыгрался, сукин сын, и давай трепать...

- Шалавый дурак.

- Хотел уж пристрелить его, да подумал; придешь - обидишься...

Присели на верстак, закурили.

- Наши здоровы? - спросил Степан.

- Ничо, здоровы. Как сиделось-то?

- Ничо, хорошо. Работали.

- В шахтах небось?

- Нет, зачем - лес валили.

- Ну да.- Ермолай кивнул головой.- Дурь-то вся вышла?

- Та-а...- Степан поморщился.- Не в этом дело, тять.

- Ты вот, Степка...- Ермолай погрозил согнутым прокуренным пальцем.- Понял теперь: не лезь с кулаками куда не надо. Нашли, черти полосатые, время драться... Тут без этого...

- Не в этом дело,- опять сказал Степан.