Да, матушка его уважала... Однако дальше столовой его у нас не пускали. Уж очень сильный шел от него дух: землей отдавало от него, лесным дромом, тиной болотной. "Как есть леший!" - уверяла моя старая няня. К обеду Мартыну Петровичу ставили в углу особый стол, и он этим не обижался - он знал, что другим неловко было сидеть с ним рядом, да и ему было привольнее есть; а ел он так, как, я полагаю, не едал никто со времен Полифэма. Для него всегда в самом начале обеда припасали, в видах предосторожности, горшок каши фунтов в шесть: "А то ведь ты меня объешь!" - говаривала матушка. "И то, сударыня, объем!" отвечал, ухмыляясь, Мартын Петрович.

Матушка любила слушать его рассуждения о каком-нибудь хозяйственном предмете; но долго не могла выдерживать его голос.

- Что это, мой батюшка! - восклицала она, - ты бы от этого хоть долечился, что ли! Совсем оглушил меня. Этакая труба!

- Наталья Николаевна! Благодетельница! - отвечал обыкновенно Мартын Петрович. - Я в своей гортани не волен. Да и какое лекарство меня пронять может - извольте посудить? Я вот лучше помолчу маленечко.

Действительно, я полагаю, никакое лекарство не могло бы пронять Мартына Петровича. Он же никогда и болен не бывал.

Рассказывать он не умел и не любил. "От долгих речей одышка бывает", замечал он с укоризной. Только когда его наводили на двенадцатый год (он служил в ополчении и получил бронзовую медаль, которую по праздникам носил на владимирской ленточке), когда его расспрашивали про французов, он сообщал кой-какие анекдоты, хотя постоянно уверял притом, что никаких французов, настоящих, в Россию не приходило, а так, мародеришки с голодухи набежали, и. что он много этой швали по лесам колачивал.

IV

А между тем и на этого несокрушимого, самоуверенного исполина находили минуты меланхолии и раздумья.