Он мне подаст пальто,

пока не пряча глаз,

так буднично, так не по-человечьи.

Еще хватает сил

и отторженью чужд,

но нам-то сил и не хватает, нам-то.

Я бодренькую чушь

несу, чтоб ни спросил,

и чую, что не так, и правил нет, как надо.

* * *

Мы под дождем стояли на холме,

внизу в долине спали брошенные дачки.

Печаль, громоздко привалясь ко мне,

твои слова кидала, как подачки.

Нам было ночевать сегодня где,

и ждали нас собака, дом и печка,

но в капельках дождя, в скупой воде

дрожало обручальное колечко,

напоминая - время истечет,

и вы расстаться будете так рады,

а облака играли в чет-нечет,

оборотясь непрошеною правдой.

Кто смертен - перед вечностью не прав,

но есть же вне, я не скажу, что выше,

и время вывихнет порой сустав

ты слышишь его жалобу? Я слышу.

* * *

Все проходит, кроме печали,

даже страсти, о коих молчали,

даже беды, что плачут громко.

Просьбы пылкие наши к Богу

наполняются понемногу

совершенно обратным смыслом.

Словно втянутые воронкой,

исчезают друзья и страхи,

и у памяти, у неряхи,

перед временем нету выслуг.

Но в печали своя отрада

вкуса сброженного винограда.

Пусть под вечер к столу пустому

сядут меньше, чем двое в кухне,

и луна за окошком вспухнет,

разольется покой пьянящий,

как вино из лозы густое.

И тогда, позабыв о планах,

угнетающих и желанных,

примиряешься с настоящим.

* * *

Случается, защиту лет разрушит

нетерпеливый и случайный жест,

и на поверхность выползают души.

Как стыдно думать о нагой душе.

Рассудок, утомленный грузом вето

до простоты все так же не дорос.