Осторожно шагая по прошлому словно во сне,

Извлекая из сущего отзвуки этих гармоний.

Нежной плоти мясистой их спрятанных тайн я коснусь,

Весь их быт обустроенный томно окину я взглядом,

Чтобы кожей впитать эту странную звучность их струн,

Их холмов и оврагов застывшие в прошлом каскады.

Город весь как бы умер для смены реальных эпох.

Он остался в каком-то хрущовском и сталинском мире,

И ловлю я его еле слышный и сдержанный вздох

Ухом чутким своим в этой снятой на месяц квартире.

Я на улицу выйду. Пройду по его площадям,

Проведу как бы пальцем по улиц прямых перекресткам

И почувствую пыль. Словно в комнате, где никогда

Годы не был никто, я стою с полотенцем и щеткой.

Только стоит ли лазить, на корточках пыль вытирать:

Эта пыль не снимается, тайная дщерь откровений

Их часов и минут, их тревожных, рожденных на пять

Здешних лет: временных, эпохальных делений.

Пятилетками сталинских, вечных тридцатых годов

Эта жизнь: не живет или, может быть, не умирает?

Как саркома в сознании местных лобастых голов,

Как застывшая корка из вечности сделанной стали.

Что стирает из памяти все, что выходит за "пять",

За пределы назначенной чем-то и тут - эпохальной - границы,

Начиная сначала - как в детской считалке, считать

Директивы обкомовцев, здания, связи и лица.

Но присутствие здесь, примерение к жизни мое

Создает аномалии внетурбулентных явлений.

И вторжением в жизнь изменяет невольно ее,

Выдавая им тайну для них недоступных мгновений.

Их суровый орбитр нас возьмет, разведет по углам,

Их - оставив в своей, этой строгой и замкнутой сфере,

А меня - изловчившись, в мое измеренье изгнав

И заставив скитаться, своей сокрушаясь потерей.

Я предвижу исход, хоть борюсь с пустотой до конца