– Мисс Миллоун? Я Фиона Перселл. – Она протянула руку. – Извините, что не сразу открыла – я была в дальних комнатах. Прошу вас.

– Благодарю вас. Можете называть меня просто Кинси.

Мы пожали друг другу руки, и я вошла в дом. Фионе, как и доктору Перселлу, было под семьдесят. У нее были тонкие изогнутые брови, темные глаза, от которых разбегалась густая сеточка морщин. Прическа в стиле кинодив сороковых: зачесанные на пробор крашеные каштановые волосы, все в кудельках и локонах, а по бокам заколки – бижутерия с разноцветными камешками.

– Проходите в гостиную, – сказала она. – Извините за беспорядок.

Посреди холла до самого потока высились строительные леса. Лестница и коридор, ведший в заднюю часть дома, были занавешены.

– У вас рейс в десять? – спросила я.

– Да вы не беспокойтесь. Отсюда до аэропорта восемь минут. У нас с вами почти час. Кофе хотите?

– Нет, спасибо. Я утром уже выпила две чашки, так что мой лимит исчерпан.

Фиона повернула направо, я последовала за ней.

– А полы скоро настелют? – спросила я, глядя на бетон у себя под ногами.

– Это и есть полы.

– А-а, – сказала я, а про себя отметила: больше вопросов, не относящихся к делу, не задавать.

В доме было прохладно, пахло сырой штукатуркой и свежей краской. Стены сверкали белизной, на высоких окнах пока что не было ни жалюзи, ни занавесок.

В гостиной Фиона указала мне на одно из двух громоздких кресел, обитых неприметной серой тканью, почти сливавшейся по цвету с бетонным полом. На огромном ковре узор тоже был неприметный, черные полосы по серому. Я села. На стеклянном журнальном столике стоял серебряный поднос, а на нем – серебряный кофейник и такие же молочник с сахарницей. Она налила себе кофе, закурила.

– Кажется, я об этом не упоминала, – сказала она, – но обратиться к вам мне посоветовала Дана Джафф.