Зуб медленно поворачивает ко мне розовощекое лицо и не удостаивает ответом. Он вообще похож на злого поросенка, особенно теперь, когда остригся наголо, чтобы к "дембелю" волос был гуще. Скажите, пожалуйста, какой гордый! Дедушка Советской Армии и Военно-Морско-го Флота! Значит, ночной приговор в каптерке -- акция, как говорится, долговременная. Ладно, переживем.

Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом зевает. Но для чего нас все-таки подняли среди ночи?

* * *

Вчера за час до подъема меня разбудил чей-то шепот. В утреннем свете казарма сияла, точно ее только что отремонтировали. Около коек, на табуретах, аккуратно лежало обмундирование, в черных петлицах единообразно поблескивали крестики артиллерийских эмблем. Рядом, на полу, стояли сапоги, обернутые вокруг голенищ серыми портянками. Возле каждого табурета -- две пары сапог: одна -- стоптанная, побывавшая в ремонте, другая -- новенькая, с едва наметившимися морщинами. Дело в том, что койки у нас двухъярусные: внизу спят "старики", а наверху -- молодежь.

Казарма, словно радиоэфир, наполнена разнообразными звуками: сонными вздохами, сладким посапы-ванием, тонким, почти художественным свистом, раскатистым храпом, невнятным бормотанием, наконец, отчетливым шепотом, который и разбудил меня. Я поднял голову. Разговаривали молодые -- Малик из взвода управления и доходяга Един, заряжающий с грунта, из моего расчета. Их койки поставлены впритык, поэтому они были уверены, что их никто не слышит, но я разбирал каждое слово.

-- Ты бы на сквозняк повесил! -- посоветовал Малик.

-- Я и повесил,-- безнадежно ответил Един.-- Все равно воротник и манжеты сырые. Зуб теперь орать будет, что я плохо отжимал, а я вот -- до мозолей выкручивал! -- И он показал однопризывнику ладони.

-- Может, обойдется! -- успокоил Малик.-- Все-таки праздник сегодня!