Выстроившись в две шеренги, мы стоим вдоль освещенных окон казармы. Над головой чернеет брезент ночного неба, весь в маленьких дырочках звезд. В окно видно, как майор Осокин, дергая головой и наливаясь багровостью, распекает старшего лейтенанта Уварова, а тот молчит, играет желваками и вот-вот сломает маленький, искусно скошенный козырек спецфуражки.

-- Это не служба, а цирк зажигает огни! -- ворчит старшина Высовень. -Прыгаешь, как клоун.

У прапорщика медно-рыжие волосы и здоровенные кулаки, которыми, если использовать их в мирных целях, можно забивать сваи.

-- Товарищ прапорщик,-- покачиваясь на мысках, ленивым голосом спрашивает рядовой Чернецкий.-- Разрешите обратиться?

Валера Чернецкий, мой однопризывник, вычислитель взвода управления, пришел в армию со второго курса института, якобы по причине сложных философско-этических исканий. Но я почему-то думаю, призвался он в результате банальной академической задолженности.

-- Обращайся, -- разрешает Высовень, несколько удивленный и настороженный уставной церемонностью Валеры.

-- В какой связи нас подняли? -- интересуется Чернецкий.-- Может быть, досрочно увольняют в запас?

-- В честь ста дней! -- добавляет Зуб.

-- Домой теперь только через дисбат! -- ласково повторяет старшина свою странную угрозу.

-- Не нравится мне все это! -- тихо вступает в разговор рядовой Камал Шарипов, наводчик нашего расчета.-- Очень не нравится. Елки-моталки!

Когда два года назад мы познакомились с Кама-лом в карантине, куда он прибыл из высокогорного кишлака, русский язык был ему почти неведом, а теперь Шарипов владеет великим и могучим совершенно свободно и особенно полюбил сильные выражения, уходящие корнями в самые рискованные глубины народного словотворчества.

-- А мне, мужики, сегодня дембель снился! -- вступаю в общую беседу и я.