Все выражают крайнее негодование; но старьевщик, кажется, и не слышит этого и спокойно продолжает речь, примеривая картуз:

— Они теперича… Какое об них мнение? Мнение будет высокое! А цена трынка. Так ли, милочки мои?

Опять ропот.

— Да ты вот что: бог-то есть в тебе?

— Маменька! Бог во мне есть?

— Ан вот нету!

— Милая моя, мамочка! Поверь мне, есть! А что ежели что трынка, так чем же она не монета?

В это время в дверях показался постоялец, офицер, с взъерошенными волосами, в плисовом рваном халате.

— Ты! — обратился он к старьевщику, — купишь?

— Покажьте-с!

— Что тебе, нюхать, что ли? Видишь, сабля!..

— Придется, и нюхаем… Только он, оружий этот, дешев.

— Как??.

— Ничего он для нас не стоит…

— Мерррзавец!

Постоялец исчезает.

— А то вот не купишь ли? — говорит старуха, вылезая из кухни.

— Какой товар?

— Пуговицы костяные…

— Много ль?

— Пара всего… Теперь таких пуговиц нету…

— Ну, стало быть, и пущай они дружка с дружкой… парочкою, стало быть, миленочка с миленочком!

— А гривну если?

— Гривну-у? гривну-то я за тебя, старушка, дам ли?.. И то ежели на распорку, коли дело будет. Вот как, балетная моя плясунья, по-нашему разговаривают-то с вами!

— Покупаешь? — произносит снова явившийся офицер.

— Никак нет, ваше сиятельство!

— Ну, подлец после этого.

— Должно быть, так!

— Сердит барин-от, — прибавляет старьевщик, прислушиваясь, как за Волшебновым хлопает одна дверь, другая и потом падает на пол кинжал.

Прапорщик свиреп: он быстро ходит взад и вперед; но немного погодя снова принимается рыться в тощем чемодане с тою же целью — продать что-нибудь старьевщику. Попадался ли ему старый эполет, сломанная шпора, покрасневшая пуговица с цифрами, — он все валил в кучу и назначал, по собственному мнению, самые умеренные цены, хотя в итоге образовывалась такая кругленькая сумма, которою прапорщик предполагал распорядиться самым милым образом.