Больше того, его собственная влюбленность в нее остыла, может быть, прошла: "Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого, -- пишет он Кривцову 10 февраля 1831 года. -- ...Я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня, они входят в мои домашние расчеты". Его поступки легко теперь считать глупыми, но трезвость ума в понимании предстоящего шага его не покидает.

Цветаева с пристрастностью, будто Пушкин мог принадлежать ей самой, заявила, что имя Наталья Гончарова -- "злосчастное созвучие". Но при этом полагала, что Наталья в происшедшем не виновата. Пушкин хотел жениться и, опытный человек, знал, на что идет: на вечное равнодушие, безучастность, недалекость и эгоизм. "Он хотел нуль, ибо сам был все". Сказано красиво, но вряд ли "он хотел нуль"; поначалу, ослепленный влюбленностью, помноженной на давнее желание во что бы то ни стало жениться, он не знал, что она до такой степени "нуль".

"Нуль" -- несправедливое, обидное, но с Цветаевой нельзя не согласиться, что Гончарова тоже потерпела поражение, а вовсе не выиграла после атаки Пушкина. Жизнь ее показала, что другим мужчинам она вполне подходила, соответствовала и была с ними счастливее, чем со своим первым мужем.

С его мистическим предчувствием дурного Пушкин, однако, добровольно сам себя загнал в угол. А добившись победы, стал думать, как избежать свадьбы. Ему нужна была поддержка друзей -- "и теперь не совсем щастливому". "Судя по его физиономии, можно подумать, что он досадует на то, что ему не отказали, как он предполагал", -- пишет Озерова, встретившая Пушкина с Натальей Николаевной на представлении в Благородном собрании.

В стихотворении "Поедем, я готов" он называет ее "надменной", "гордой" и "в гневе". Но можно ли было на надменной жениться? Пушкина спросили, сообщает Александр Булгаков брату: "...говорят, что вы женитесь?" -"Конечно, -- ответил тот. -- И не думайте, что это будет последняя глупость, которую я совершу в своей жизни". Да и сам поэт в письме к Плетневу, кажется, уже жалеет, что дал слово: "Черт догадал меня бредить о щастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостью".