А Беляев тупо следил за блестящим утюгом, которым старик возил по белому белью, и у него рябило в глазах и все вокруг покачивалось в ритме медленного вальса, и его начинало тошнить, как от морской болезни или болезни имени Боткина желтухи. И он говорил старику:

- Старик, не тошни.

А старик отвечал:

- Я не тошню, я гляжу.

А Беляев говорил:

- И как ты утюг умудряешься таскать при своей немощи и паркинсонизме?

А старик говорил:

- А он легкий, потому что немецкий, - и продолжал гладить, и гора выглаженных им пододеяльников, простыней и наволочек все росла и росла и уже доросла под потолок и неясно было, как она не падала и как старик доставал до ее верхушки. Да, это было Беляеву неясно.

- А куда это Лерка задевалась со своим этим? - спросил у гладящего старика Беляев. - МВТУшником.

- А они жениться побежали, - сказал старик, гладя.

- И давно они это, побежали? - спросил Беляев.

- Давненько, - сказал старик. - Они уже и развестись успели.

А Беляев говорит:

- А какова основная и истинная причина развода?

А старик говорит:

Да этот, как вы выражаетесь, МВТУшник оказался брачным аферистом кристально чистой воды, и сейчас они ее, Леркину, жилплощадь делят поровну и разменивают на две в разных городах страны.

- А-а, - сказал Беляев, - тогда давай выпьем за это.

- За что?

- Ну, за это.

- За это давай, - сказала Лерка.

- О! - сказал Беляев. - А ты с какой луны свалилась?

- Так а дверь же не заперта, - сказала Лерка.

И Беляев с Леркой выпили на брудершафт за счастье всех людей на планете и за Леркино счастье отдельно и трижды поцеловались губами в губы и обнялись, как родные братья после долгой разлуки.

- А хочешь за меня замуж? - сказала Лерка в объятиях.

- Да ведь это, - сказал Беляев, - я уже так привык жить, независимо и, как говорится, в автономном режиме самосуществования.