Эти бумаги - перевод исторического романа, который мама спешила закончить в срок, - были для Сениной мамы "светом в окошке": она обожала эту работу! И просиживала над ней ночи напролет, не столько из-за необходимости подработать, сколько из чистой сердечной склонности - Сеня подозревала, что мама скоро вовсе бросит свою основную работу в редакции и со спокойной душой займется любимым делом. И потому было страшно представить, что почувствует мама, увидев на столе вместо аккуратной стопки листов с ровными машинописными строками кучу измятой, жеваной, грязной бумаги...

Сеня выглянула в окно - листы спланировали на тротуар и зябко пошевеливались внизу сиротливыми белыми пятнами. День канул во мгле, по небу зыркали молнии, рыскал грохочущий гром - шла гроза.

- Нет, только не это! - Сеня шарахнулась от окна, когда первые тяжелые капли ударили по подоконнику. - Они же намокнут!

Она сорвалась с места, выбежала из квартиры на лестницу, вихрем пронеслась вниз, - благо, недалеко - второй этаж, - и выбежала во двор.

Старый московский дворик неподалеку от центра - эркеры, арки, проходные дворы, сушь уставшей за лето земли... От Новослободской - там, за проходным двором, тянет выхлопами бензина, пылью и гарью. Гудки, голоса, тормоза - гул Москвы...

"Милый мой, родной старый дом! - всхлипнула Сеня, кривя губы, - как же тебе тут плохо! Ты не знаешь, что такое настоящая зелень лета, что такое простор полей, прелый запах земли в лесу после дождя... И мне не спасти тебя, не взять за пазуху, чтобы, спрятав, тайком увезти за город... И выбравшись за деревню, - у нее, знаешь, такое смешное названье: "Леониха"! - опустить в траву на опушке, у кромки леса. Чтобы ты сам нашел себе место и прирос там, где-нибудь под кустиком земляники. Или на краю поля, где васильки... Но мне не украсть тебя, не увезти, и на дачу больше мы не вернемся - она ведь не наша, мы только снимали ее... А у хозяев денег нет, и они её продают... бедные, бедные! Разве можно продать свою жизнь, - ту которую прожил?!"