- Здравствуй, мать! Храни тебя господь, - сказал он глухо и важно.

- И вы здравствуйте, - помедлив, отозвалась она, поправила платок, облизала сухие губы.

- Здешняя?

- Я-то? Здешняя... А вы чей будете?

- Дальний я. Хожу по святым местам. Странник, значит.

Женщина с любопытством оглядела его, хотела спросить что-то, но застеснялась, тихо тронулась дальше. Странник пошел рядом с ней, сохраняя на лице твердость и важность.

- Церковь работает? - спросил он, вглядываясь в золотисто-розовый крест колокольни.

- Церква-то? Где ж работать! Не служат... МТС в ней теперича. Батюшка был, да дюже старый, помер годов уж двадцать.

- В безверии, значит?

Женщина смутилась, снова поправила платок, вздохнула, опустив глаза. Странник искоса глянул на нее. Была она не стара еще, но с темным, заветренным лицом и такими же темными руками. Сквозь выгоревшую старую кофту проступали худые плечи, и почти не выделялись плоские груди.

- Где уж! - сокрушенно сказала она. - Молодежь-то нонче, знаешь какая, не верит. Ну, а у нас тоже работа круглый год да свое хозяйство, ни до чего. Батюшка когда наезжает, молебен на кладбище отслужим, вот и вся наша вера...

- Так... - протянул печально странник. - Эх, люди, люди! Сердце мое болит, глаза бы не глядели на житье ваше! Сами себе яму роете...

Женщина грустно молчала. Улица была темна, только в пруду стекленела вода, плавали вдоль осоки две припозднившиеся утки, жадно глотали ряску, торопясь наесться на ночь.

- Есть тут хоть кто верующий, божьему человеку приют дать? - с тоской спросил странник.

- Это переночевать, значит? Да что ж, хоть у меня ночуйте, места не пролежите.

Больше до самого дома ни странник, ни женщина не сказали ни слова. Только отпирая дверь, она спросила:

- Звать-то вас как?

- Иоанн! - по-прежнему важно и твердо сказал странник.