А странник услыхал через минуту в сенях легкие шаги, подумал торопливо: "Девка!", настороженно повернул голову. Стукнула дверь, на пороге горницы шаги замерли. Иоанн задрал бородку, широко перекрестился, глядя в темные лики икон: знал, что пришедшая изумленно смотрит на него.
Молчание. Потом шаги быстро застучали обратно в сени. Иоанн вскочил, беззвучно подошел к двери, приложился бурым ухом.
- Мама!
- Чего ты? - Равномерное цвирканье молока по ведру прекратилось.
- Мама, что это за человек у нас?
- Так... Проходящий какой-то. Странник, веру ищет, ночевать попросился.
- Странник? Старый?
- С бородой, а так не дюже... Глаза у него молодые.
- Проходимец, может, какой-нибудь?
- Что ты, Христос с тобой! Человек божественный, молящий...
Молчание. Только слабо похрюкивает поросенок. Опять послышались равномерно-быстрые тугие звуки молока по ведру.
- Поросенка кормили?
- Не, не поспела еще. Там я намешала ему, за печыо...
- Я покормлю.
Иоанн тенью метнулся от дверей в горницу, припал на колени, задрал бородку. "Стерва! - злобно думал он. - Выгонит еще, поночевать не даст!"
А в избе слышались тихие хозяйственные звуки, тьма скоплялась по углам, уже ничего нельзя было разобрать - ни ликов икон, ни фотокарточек, ни Почетных грамот, - все пропадало в темноте, все становилось волнующе-таинственным, вошли в избу лесные тени. Когда стало совсем темно, а месяц над лесом побелел и стал осторожно заглядывать в окна, внесли горящую яркую лампу, зашумел самовар на столе, странник вышел из горницы, сунул в котомку Евангелие с "Поминальницей", сел на лавку, щурясь, стал следить за Любой.
3
Сели ужинать. Ел странник жадно и много, громко глотая, шевеля бородой и ушами.
- Кушайте, кушайте... - говорила Настасья, подвигая к нему еду.
А он, поднимая воспаленные синие глаза от тарелки, каждый раз взглядывал на Любу, и та, чувствуя его взгляд, розовея скулами, нервничала, подрагивала бровью. Была она красива неяркой смуглой красотой, осталось в ней что-то от девушки - угловатость движений, неуловимая бегучесть глаз, робкая грудь...