- Ребята! - крикнул он, - два целковых жалует нам господин проезжий! Те все вдруг как загогочут... Великан взвалился на облучок...

- Счастливо оставаться!

И только мы их и видели! Лошади подхватили, телега загремела в гору, вот еще раз мелькнула она на темной черте, отделявшей землю от неба, завалилась и пропала.

Вот уж и стука, и крика, и бубенцов не слыхать...

Стала тишина мертвая.

Мы с Филофеем не вдруг опомнились.

- Ах ты, шут этакой! - промолвил он наконец и, сняв шляпу, начал креститься. - Право, шут, - прибавил он и обернулся ко мне, весь радостный, - А хороший должен быть человек - право. Но-но-но, махонькие! поворачивайтесь! Целы будете! Все целы будем! Ведь это он проехать не давал; он лошадьми-то правил. Экой шут парень! Но-но-но-ноо! с Бо-гам!

Я молчал - но и у меня хорошо стало на душе. "Целы будем! - повторил я про себя и разлегся на сене. - Дешево отделались!"

Мне даже несколько совестно стало, зачем это я стих Жуковского вспомнил.

Вдруг пришла мне в голову мысль:

- Филофей!

- Чего?

- Ты женат?

- Женат.

- И дети есть?

- Есть и дети.

- Как же ты об них не вспомнил? О лошадях пожалел - а о жене, о детях?

- Да чего их жалеть-то? Ведь ворам в руки они бы не попались. А в уме я их все время держал - и теперь держу... во как. - Филофей помолчал. Может... из-за них Господь Бог нас с тобой помиловал.

- Да коли то не были разбойники?

- А почем знать? В чужую душу разве влезешь? Чужая душа - известно потемки. А с Богом-то завсегда лучше. Не... я свою семью завсегда... Но-но-но, махонькие, с Бо-гам!

Уже почти рассвело, когда мы стали подъезжать к Туле. Я лежал в забытьи полусна...

- Барин, - сказал мне вдруг Филофей, - посмотрите-ка: вон они стоят у кабака... ихняя телега-то.

Я поднял голову... точно, они: и телега их, и лошади. На пороге питейного заведения внезапно показался знакомый великан в полушубке.