- Значит, по-твоему, Калинка привыкла пугаться? Эко! - усмехнулся Семен.

- Не просто привычка, а особая, врожденная...

- Ну, мели, Емеля, еще и рожденная. А почему не только наши охотники, но из-под Жмыхова, за семьдесят километров, с поклоном ко мне подъезжают: продай, ради Христа, щенка от Калинки. Они что, урожденный страх сторговать хотят? Весь помет от Калинки на отличку - храбрее собак нету.

- Нельзя, брат, судить, так сказать, с высоты собачьей позиции. Я научную базу подвожу...

Но тут заговорил Дудырев, и Митягин почтительно замолчал на полуслове.

- Храбрость... Трусость... Одно слово - как наградной лист, другое как выговор в приказе...

- Именно,- на всякий случай осторожно поддакнул фельдшер.

Дудырев лежал на спине, заложив одну руку под голову, другой нехотя отгонял комаров.

- Помню, во время войны один из наших офицеров-разведчиков говорил: страшен не тот, кто стреляет, а кто поджидает. Который стреляет, мол, понятен - хочет убить, сам боится быть убитым, такой же живой человек, как и ты. А вот затаившийся, поджидающий - неизвестен, непонятен. Непонятное, таинственное - самое страшное. От страха перед непонятным люди и бога выдумали и чертей...

- Именно,- снова поддакнул Митягин.

- Скажи,- Дудырев приподнялся на локте, повернувшись к Семену,- ты вот во всяких переделках бывал, шестьдесят медведей свалил, случалось тебе себя потерять, испугаться до беспамятства?

Семен Тетерин задумался.

- Себя терять не приходилось. Потеряйся - не сидел бы я тут с вами в холодке.

- Не может быть, чтоб ты ни разу не боялся.

- Бояться-то как не боялся, чай, тоже человек, как и все.

- А ну-ка...

- Да что - ну. Всяко бывало. Ты, Максимыч, должно быть, помнишь, какого я хозяина приволок в то лето, когда Клашку замуж отдавал?