У мельника стало от той жидовской молитвы что-то сумно на душе,-и жутко, и жалко. Он переглянулся с наймитом, которому тоже слышно было жужжание из-за корчемной двери, и сказал:

- Молятся!.. Так, говоришь, Янкель поехал в город?

- Поехал.

- И что ему за охота? Ну, как его-то как раз Хапун и цапнет?

- То-то и оно! - ответил наймит.- Кабы так на меня. то даром, что я воевал со всяким басурманским народом и имею медаль,- а ни за какие бы, кажется, карбованцы не поехал. Сидел бы себе в хате,- небось, из хаты не выхватит.

- А почему? Если уж кого схватить, то схватит и в хате. Почему в хате нельзя?

- Почему?.. Если вам нужно выбрать шапку или хотя рукавицы, вы куда за ними пойдете?

- Да никуда, как в лавку.

- А почему в лавку?

- Потому что в лавке шапок видимо-невидимо.

- Вот то-то и оно. Посмотрели бы вы теперь в синагоге: там тоже жидов видимо-невидимо! Толкутся, плачут, кричат так, что по всему городу слышно, от заставы и до заставы. А где толкун мошкары толчется, туда, известно, и птица летит. Дурак бы был и Хапун, если бы стал вместо того по лесам да по селам рыскать и высматривать. Ему только один день в год и дается, а он бы его так весь и пролетал понапрасну. Еще в которой деревне есть жид, а в которой, может, и не найдется.

- Ну, таких мало.

- Хоть мало, а все-таки... притом, из многолюдства и выбирать много лучше.

Оба замолчали... Мельник подумал, что опять его наймит зашиб хитрыми словами, и ему стало опять неприятно. А из окон все неслись жужжание, и плач, и причитание жидов.

- Да это еще правда ли? - заговорил мельник, которому захотелось подразнить наймита.- Может, так люди брешут! Один дурень сбрехнет, а другой и поверит.