- Проголодалась? - спросил из комнаты тихий и заботливый голос Ульяны Егоровны и вздохнул. - Да, конечно. Что ты там съела за целый-то день? Пирожки на столе, под полотенцем. Хочешь - чай подогрей. Не волнуйся, я не сплю. А Егора и она вновь вздохнула, - таким-то шумом не разбудишь. Но лучше возьми молоко, оно в холодильнике на верхней полке. Но холодным - не пей. Подогрей. Ты, знаешь что, подожди, я сейчас встану и накормлю тебя.
- Нет-нет. Я только воды попить, - виновато отозвалась Алена и, для приличия звякнув стаканом, ушла в комнату. Она так и не взяла табуретку, ей стало стыдно своих дурных мыслей, но, едва она оказалась одна в комнате, сомнения вновь окружили ее, и, стараясь согреться и вслушиваясь в тишину ночи, Алена сидела, укрывшись одеялом и вжавшись спиной в ковер.
Так она и проснулась: полусидя, полулежа в углу дивана. Край солнечного луча нежил розу.
Алена прислушалась - в квартире стояла тишина.
Накинув халатик, Алена вышла на кухню. На чисто вымытой глади стола лежала записка. "Мы на кладбище. Ешь, никого не жди. Завтрак на плите, - было написано ровно, аккуратно, и, видимо, торопливо вкось приписано. - Не вздумай уйти голодной".
2. Институт был безлюден и непривычно тих.
В переходе из главного корпуса в здание филфака Алену оглушил звонок.
Алена прошла мимо пустого окна, у которого в учебные дни непременно беседовала какая-нибудь пара, мимо стендов с объявлениями, вырезками газет, статьями, у которых никто и никогда не останавливался, и на выходе из галереи ее вновь оглушил звонок, обозначив коротенький перерыв между часами одной "пары": электроника не признавала ни экзаменов, ни каникул.