- Ты был на войне,- сказал я.- Как ты можешь ставить такие вопросы? Ты знаешь, что в этих обстоятельствах люди чаще всего не успевают ни о чем поду- мать и не произносят никаких имен.

- И меня не было рядом с ней! - Это не твоя вина.

- Зачем я теперь существую, я не очень знаю. Чтобы переменить разговор, я спросил его, что он делает. На его лице появилось выражение от ращения. Что такое? - спросил я.

- Я искренно жалею, что не погиб там, как погибла она,- сказал он.- Я веду позорную жизнь.

- Это на тебя мало похоже.

- Вместе с тем это так. Если бы ты знал, что я делаю, ты бы отказался подать мне руку.

- Ты всегда был склонен к преувеличениям, - сказал я.- Я этому поверить не могу. Что в твоей жизни позорного?

Он объяснил мне, что во время войны он потерял все, что у него было, и теперь вынужден зарабатывать на жизнь. Он долго искал работы, писал статьи об искусстве и рецензии о книгах, но денег, которые он этим зарабатывал, едва хватало на пропитание. И тог- да ему сделали предложение, на которое он согласился.

- Что, торговля женщинами, что ли?

- Нет,- сказал он,- еще хуже. Те, кто торгуют женщинами, ты понимаешь, это профессиональные мерзавцами. Я не хочу сказать, что я их оправдываю. Но они живут в своем собственном прокаженном мире, им каждую минуту угрожает тюрьма, допросы в полиции, общественное презрение и так далее. Я делаю работу не менее подлую, чем они, но с той разницей, что мне ничто не угрожает.

- Что же ты делаешь, в конце концов?

Он опять сморщился от отвращения и скандал:

- Я пишу слова для песенок и куплеты для опере- ток. Ты 'понимаешь? Вспомни наши университетские годы, Малармэ, Варели, Рильке. И после этого...

- Но кроме этого ты что-нибудь пишешь? для себя?

- Я пробовал, я не могу,- сказал он.- Я настоль- ко пропитан теперь этой опереточной пошлятиной и этим идиотизмом, что я чувствую себя хронически отравленным.