Шляп, однако, на площади в этот час не было, а были только задранные вверх лохматые головы современной молодежи. На их глазах совершалось чудо утверждался новый символ всемогущей Романтики; старинный самолет присоединялся к нехоженым тропкам, костру и бригантине. Рядом со мной разговаривали два парня.

П_е_р_в_ы_й. Во дает!

В_т_о_р_о_й. Да нет, такого быть не может! Такая рухлядь летать не может!

П_е_р_в_ы_й. В кино все возможно.

В_т_о_р_о_й. В кино-то, конечно: монтаж, комбинированные съемки... но в жизни такое невозможно.

П_е_р_в_ы_й. Ясно, в жизни на такой вешалке не полетишь, а в кино ничего хитрого.

В_т_о_р_о_й. Да ведь вот же та вешалка! Летит над нами'

П_е_р_в_ы_й. Чего же тут хитрого?

В_т_о_р_о_й. Позволь, старик, но ведь мы же с тобой сейчас не в кино?

П_е_р_в_ы_й. Ясно, что не в кино. Мы сейчас с тобой, парень, на телевидении. Сейчас нас с тобой транслируют по всей ящиковой системе!

В_т_о_р_о_й. Значит, это он по телевидению летит?

Парни посмотрели друг на друга, и оба покрутили пальцами у виска.

Отвлеченный аэропланом и любопытным разговором, я на несколько минут забыл про Гену. Когда я спохватился, его возле "дига" не было. Там был теперь осветитель, который свирепо грозил в толпу кулаком, а мальчик исчез. Был ли мальчик-то?

В отчаянии я сбежал по ступенькам в толпу. Неужели я потерял его? Неужели ничего таинственного не произойдет? Неужели повесть не состоится? Вокруг танцевали шейк, лег, кварк, вальс, молдаванеску, русского, пели хором и соло, играли в неизменную "муху", обменивались поцелуями.

Про самолет, этот фокус телевидения, все уже забыли: чего, мол, только на экране не увидишь! А он тем временем удалялся, набирая высоту. Он облетел вокруг купола Исаакия, и тень его медленно про шла по тусклой меди. И столько грусти было в этом скольжении, что мне на миг показалось, что время сдвинулось и что телевидения в мире еще нет.