Я выработал систему тренировок и начал работать над своим телом. Шесть лет упорнейшего труда! Шесть лет - и я достиг своего, Энн. Я в течение десяти минут могу привести своё тело в такое состояние, что оно начинает жить в несколько раз быстрее... Понимаешь? Я могу обогнать кролика и поймать его руками, могу догнать поезд... Да мало ли чего. О практическом применении своего изобретения я много думал, но не об этом сейчас речь.

Мне хотелось, Энн, сделать тебя счастливой и богатой. Я отложил все планы и решил заработать деньги хоккеем. Но, Энн, я не учёл одного - сердце не выдерживает... Мне только тридцать один год, а сердце, я чувствую, старее уже меня раза в два... И притом все эти медкомиссии, угрозы (о покушении он не рассказывал) - кто-то хочет меня убрать или объявить ненормальным... Вот так-то, Энн.

Энн смотрела на него, широко раскрыв тёмные глаза и прижав к груди журнал с голой женщиной на обложке. Она о чем-то напряженно думала, выпятив нижнюю вишневую губку. Слышала ли она?

- Ник, если я правильно поняла, ты так быстро можешь двигаться, что остальные для тебя, как торчащие манекены, да? Ник, что ж ты мне раньше не сказал! Ведь это потрясающе!

Она вскочила с кресла, кинулась на Ника ничком и, прижавшись к нему всем горячим телом и дурачась, облизала ему лицо. Потом она села на постели по-турецки, подняла вверх ладошки и воскликнула:

- Ну и дураки-и-и мы! Собираем эти несчастные крохи, а перед нами миллионы! Миллиарды! Ведь, Ник, голубчик, когда ты взвинтишься, или как там это у тебя называется, ты же можешь куда угодно пройти, и никто, никто, никто тебя не остановит... Никто! В магазин! В банк! В любой дом! Ник, это же сказка!..

Она закрыла глаза и откинула назад голову, упиваясь воображением, и не видела взгляда Ника.

- Энн, - тихо сказал он, - Энн, никогда, прошу тебя, никогда больше не заикайся об этом. Я буду играть ещё год. Потребую ещё увеличить гонорар. Буду сотрудничать, быть может, с рекламой... Но разговора этого больше быть не должно, Энн.