Он умыл разбитое лицо, оглядел со спичками костюм, рубашку... Не надо, чтобы мать увидела кровь и заподозрила неладное, когда он станет брать ружье. Ружье можно взять под любым предлогом: ехать с семенным зерном в глубинку, а утром посидеть там у озера.

Мать спала уже.

- Ты, Спирька? - спросила она сонным голосом с печки.

- Я. Спи. Мне ехать надо.

- Достань в печке-картошка жареная, в сенцах молоко... Поешь на дорогу-то.

- Ладно, я с собой возьму,- Спирька, не зажигая огня, тихо снял со стены ружье, повозился для близира в сенях... Зашел в избу (ружье в сенях оставил). Стал на припечек, нашел впотьмах голову матери, погладил по жидким теплым волосам. Он, бывало, выпивши ласкал мать; она не встревожилась.

- Выпимши... Как поедешь-то? - Мать с годами больше и больше любила Спирьку, жалела, стыдилась, что он никак не заведет семью - все не как у добрых людей! - ждала, может, какая-нибудь самостоятельная вдова или разведенка прибьется к ихнему дому.

- Ничего, поеду.

- Ну, Христос с тобой.- Мать во тьме перекрестила его.- Потише хоть ехай-то, а то гоните как чумные.

- Все будет хорошо.- Спирька бодрился, а хотелось скорей уйти и как-нибудь забыть про мать: вот кого больно оставлять в этой жизни мать.

Он шел темной улицей, крепко сжимал в руке тулку. Все хотелось отвязаться от мысли о матери. Не выживет она. Как поведут его, связанного, как увидит... Спирька прибавил шагу. "Господи, дай ей силы перенести",- молил. Он чуть не бежал. А под конец и побежал. И волновался, как вроде не убивать бежал, а - в постель к Ирине Ивановне, в тепло и согласие. Она вставала в глазах, Ирина Ивановна, но как-то сразу и уходила. Губы ее, мягкие, полураскрытые, помнились, но насладишься воспоминанием мешал вкус крови во рту и... одеколонистый холодок с гладких щек Сергея Юрьевича. Холодок этот запашистый почему-то вспоминался сейчас. Спирька бежал и подпевал негромко для бодрости:

Неужели конь вороный