Томился и думал я только о ней.

Теперь все прошло Пролетела весна,

И молодость жизни далеко ушла ..

раздавался голос Курганова, и Фене казалось, что Афанасий Львович действительно о чем-то горюет, и, улыбаясь, она думала: "Хороший... добрый человек!.."

.. А старость все ближе и ближе подходит,

Готовлюсь я в вечность совсем перейти,

А счастье все дальше.. да дальше уходит...

Гостей веселило пение Курганова, и когда он кончил, все зашумели, полезли с ним чокаться, а Фене казалось, что он, может быть, плачет и ему не до вина.

- Эй! Кто там!.. Максимка!.. - закричал неожиданно Курганов, хлопая в ладоши. - Максимка!.. Шампанского сюда!

У Фени екнуло сердце. Она хотела было убежать, но заколебалась и, наконец, сделала шаг вперед и вошла в эту дымную комнату, куда ей было запрещено показываться.

- Что прикажете, Афанасий Львович? - проговорила Феня, останавливаясь на пороге.

Но вместо приказания Курганов протянул вперед руки и весело воскликнул:

- А, Фенюша! Иди! Иди сюда! Я уж давно про тебя спрашиваю.

Степанида Егоровна молча положила гитару и, пожав плечами, недовольная, вышла из комнаты.

- Что прикажете, Афанасий Львович? - снова повторила Феня, опуская глаза и не двигаясь с места.

Ее появление заинтересовало гостей. Начали переглядываться, подмигивать в сторону Курганова и улыбаться, а находившийся тут же в компании татарин в цветной тюбетейке, пивший пиво, грузно поднялся из-за стола и, подойдя к Фене, начал ее рассматривать, повторяя вполголоса - "Хор-руш товар! хоруш товар!"

Курганов взял его за плечи, молча повернул и посадил снова за стол.

- Пей, Хасан, за мое здоровье, а за товарами завтра придешь.

Все захохотали, и смущенный татарин, взявшись снова за пиво, проговорил с усмешкой: