Да и эту оставшуюся птицу нельзя было видеть, потому что самки сидели на яйцах, а самцы забрались в крепкие лесные места, заросли и гущи, где происходила линька – весеннее перо менялось на обыкновенное. Исключение представляли одни селезни, которые беззаботно плавали по озерам. Сохач целые дни бродил теперь по лесу ж горным лугам, собирая целебные горные травы. Много было таких трав, и много в них было пользы… С ними бродила Чуйка. Бедная собака страшно мучилась, потому что везде слышала притаившуюся по гнездам дичь. Идет-идет и остановится как вкопанная. Глаза горят, вся дрожит, а Сохач только погрозит пальцем.

– Ты у меня смотри, озорник… Нельзя птичку трогать. Слышишь, глупый пес? Теперь птичка деток высиживает!.. Понимаешь?

Чуйка грустно виляла хвостом и делала вид, что понимает и соглашается.

Раз поздно вечером они бродили по болоту, в котором Сохач отыскивал траву петров-крест. Чуйка вдруг радостно взвизгнула. Сохач оглянулся и увидел Тараса Семеныча, который тоже бродил по болоту с кошелем в руках.

– Тарас Семеныч, ты это зачем в болото забрел?

– Я-то? Гм…

Тарас Семеныч смутился и бросил кошель в траву. Сохач подошел, поднял кошель и только покачал головой – в кошеле были утиные яйца. Старик любил поесть яичницу из свежих утиных яиц.

– Это у тебя что, Тарас Семеныч?

– А ты погляди… – грубо ответил Тарас Семеныч – он всегда грубил, когда чувствовал себя виноватым. – Известно, яйца…

– Так, так… Хорошее ремесло: воровать утиные яйца!

– Чего мне их воровать-то? Просто набрал по гнездам…

– Конечно, наворовал… Не твои ведь яйца, ну, значит, украл.

– Разговаривай… Сам небось тоже любишь яичко съесть.

– Я куриные яйца ем. Курицу хозяин кормит, ну, значит, и берет уж свои яйца.

– Все одно, что куриное, что утиное – все яйцо.

– Кабы все одно, так ты бы не бросал мешок-то…