Генерал молча дышал тяжелым сердцем и ничего не произносил, ни осуждения, ни наставления. Харчеватых сейчас же явился на всякий случай перед лицом генерала и вытянулся, как следовало по службе, замерев дыханием. Генерал тихо плакал печальными слезами.

-- Разрешите обратиться, товарищ генерал-майор!

-- Обращайтесь, обращайтесь, старшина.

Харчеватых тут же сообразил, как нужно немедленно улучшить состояние генерала.

-- Я больше не буду, товарищ генерал-майор... Я сейчас же подвину камень обратно на место, а всю поросль, что ошибочно, бессознательно я топором нечаянно повредил, я нынче же посажу обратно, и она еще лучше будет расти. А деревья, какие чуть-чуть я подсек, так я им ранки глиной замажу, они ничего не почувствуют. А что повалил я там одну иль две сосны -- это нам на пользу пойдет, на кухню все равно топливо неминуемо нужно... Я теперь, товарищ генерал-майор, все ясно предвижу, что мне необходимо немедленно делать!

-- А вот что нам с тобой надо делать, счастливый корнеплод, я не предвижу! -- сказал генерал.

-- Разрешите -- я умру за отечество! -- попросился Харчеватых.

Генерал отер платком лицо и задумался.

-- Нет, того не надо, корнеплод! Не всякая смерть нужна отечеству, и даже подвиг ему не всякий полезен.

-- А я все равно, товарищ генерал-майор, геройствовать буду -- на любой области поприща!

Генерал посмотрел на Петра Феофановича Харчеватых и опять заплакал.

1943