Ведь будто и недавно пришел Лукич в цех, к Моисееву, совсем вроде недавно молодым пришел, а теперь - седой. А старик вот умер. Три года всего после пенсии пожил. Собирался дачу за Волгой брать, сад разводить, какую-то особую клубнику. И невесело думалось Лукичу, что старые люди действительно малым детям сродни. Отживут век и, вроде не понимая этого, на новый загадывают. А кто его, другой век, на них припас? Вот и он, Лукич, вместе с Розой, уже прикидывал, как бы дачный участок взять да потихоньку начать его обживать. Не торопясь, деревья посадить, домик поставить. Все не спеша делать, спешить-то некуда. Пока работаешь, дача не очень с руки, а подгадать бы так, чтобы к пенсии. Подгадать бы так, чтобы к пенсии и домик, и сад - все на месте стояло. Вот и пошла бы жизнь пенсионная, хорошая, на свежем воздухе, среди зелени и покоя.

А теперь здесь, в стареньком тряском автобусе, Лукич ясно понимал, что все эти мечты - глупость, не более. Жизнь одна, и прошла она, и пройдет, у Моисеева раньше, у Лукича позднее, но одинаково - на заводе, в цехе. И точка. А сады... Из могилы на них не порадуешься. Раньше надо было выбирать, не на завод идти, а куда-нибудь в село, если землю да зелень любишь. А второго века не будет. Так невесело думалось Лукичу, когда ехал он на похороны старика Моисеева.

Когда наконец приехали, то Лукич в дом не пошел, а во дворе остановился покурить. Рассеянно глядя вокруг, увидел как подкатил еще один автобус, маленький тупорылый "рафик". Из него начали выходить музыканты с трубами. Лукич курил, поглядывая на отворенные ворота, на обитую красным сатином и крепом крышку гроба, что стояла прислоненная к стене, возле крыльца; и людей он видел, они поднимались в дом и уходили оттуда. И вдруг слух Лукича тронул знакомый голос.

Возле тупорылого маленького автобуса тесным кружком стояли музыканты, курили, разговаривали. И среди них был Сашка.