- Мало ли что: не хочу, - равнодушно сказал поэт. - Приходится... Много на свете крашеных дур.

- Много-с, это верно. Бездарностей вообще больше, чем талантов. Ну, а талант вот вам: самая эта Любецкая. Вы изволили сказать: сорокапятилетняя баба. Скажу вам, так и быть, по секрету, - сорокавосьмилетняя... Сама мне раз призналась: "сорок восемь, голубчик Илья Андреевич, сорок восемь". И заплакала. И так это вышло трогательно, и так она была тогда хороша, что я ей ручки расцеловал... Да, вот и подите! Ведь и знаю, что сорок восемь, а играет она... не на подмостках только, а и в жизни, - восемнадцатилетнюю институточку.

- Ну, уж...

- Да-с, вот вам и ну уж... Иду как-то рано утром по улице: гляжу, идет с базару, платочком повязана, а театральная горничная за ней с корзиночкой. "Куда это, Калерочка?" - говорю. "На базар, представьте. Теточка (есть такая теточка у нее, - все с нею ездит. Удобная: когда надо, она есть, когда не нужно, нет ее. Что нужно, видит, чего не надо, - слепа...) захворала, говорит. Мне нужно самой идти покупать... это... это... (и пальчиками так мило делает в воздухе). Ну, что в суп кладут".

- Говядину, Калерочка?

- Ну вот... Такое противное слове...

- Шарж, - сказал поэт с гримасой.

- Пожалуй, но шарж-то какой... талантливый. И знаешь, что шарж. Шарж тоже имеет свое место в искусстве, и если художественно, - то и за шарж поцеловать хочется.

- Я понял бы еще, если бы вы говорили ну хоть о мадам Рекамье. Это действительно... талант неувядающей молодости...

- Ну, что Рекамье. Явление другого порядка-с. Это непосредственность, натура, так сказать... А я говорю об искусстве.