Глаша особой походочкой, будто пританцовывая, прошлась перед пареньком и опять уселась рядом со Степаном. Степан улыбался и попыхивал самокруткой.

Была бы такой всегда - и никаких осложнений в жизни. А то напустит туману! То ли от нее бежать, то ли к ней. Он передал самокрутку Саньке и повернулся к пареньку:

- Как там у вас в деревне?

- Обыкновенно... - ответил паренек, опасливо косясь на Глашу. - Хлеб убирать некому.

- Я тебя не про хлеб спрашиваю, - поморщился Степан. - Как насчет текущего момента? Разобрались, что к чему?

- Разбираемся помаленьку... - не очень уверенно сказал паренек и присел на крыльцо.

- Молодежь как? Союзы есть? - важничал Степан.

- Собирались парни... Да их мужички разогнали за то, что они попа на сцене представляли.

- Ну, а сам ты? - допытывался Степан.

- Нам это ни к чему, - равнодушно сказал паренек. - Баловство одно.

- Так... - тяжело посмотрел на него Степан и отвернулся.

Паренек помолчал и спросил:

- Слышь, друг... Может, знаешь, где дяди Ивана жена? Я бы сходил...

Степан не ответил. Паренек с надеждой обернулся к Саньке, но тот со скучающим видом смотрел мимо. К Глаше обратиться паренек не решился, опять шумно вздохнул, пощелкал замками, не поднимая крышки, пошарил в чемодане, вытащил краюху хлеба, завернутое в чистую тряпочку сало, желтые огурцы. Разложил на крышке чемодана и принялся за еду.

Ел он не торопясь, отрезал ножом пластины сала, укладывал на хлеб, долго жевал, потом с хрустом откусывал огурец и опять принимался за сало. Санька тоскливо смотрел в сторону и сглатывал слюну. Степан сидел не оборачиваясь и насвистывал что-то сквозь зубы, все злей и громче. Глаша ушла в конец двора и села там на козлы для дров у кучи прогнивших опилок.

Когда паренек особенно громко захрустел огурцом, Степан встал:

- Тебе что здесь, трактир?