6.

Старший лейтенант и лейтенант переглянулись и, не сказав ни слова, зашагали за помощником коменданта. Особисты, явно комиссованные (один прихрамывает на правую ногу, другой косит стеклянным глазом) не по военному лениво замкнули колонну.

На опушке их ожидал довоенный, ухоженный "Виллис". Капитан споро запрыгнул в кузов, развернулся, протянул руку шедшему следом лейтенанту. Тот с достоинством отстранился и, как бы состязаясь с капитаном в молодцеватости, перемахнул через борт. Старший лейтенант, казалось, силы экономил. Спокойно, по приставной лестнице, воспользовавшись помощью капитана, он взошел на борт. С особистами пришлось повозиться, почему-то в кабину сел одноглазый, а прихрамывающего общими усилиями затащили в кузов.

Ехали долго и тряско. Впрочем, не привыкать. Старшему лейтенанту лесная дорога напомнила камуфляжный аэродром, расположенный на окраине такого же березняка с малиновым подлеском. Только время тогда было несравнимо более тяжелое. Второй год войны. Оправившийся, на каком-то уже третьем дыханье, враг снова ползет, и, кажется, никакая сила остановить его уже не сможет. Такой же березняк и спасал тогда Якушкина от отчаянья. Да еще Шурочка, штабная радистка. Якушкин встретил ее на праздновании Нового года в штабе. Приглашенный за какое-то мелкое отличие, едва знающий штабных и штабные обычаи, он сидел и тихо напивался в углу выданной интендантом по случаю праздника сладковатой московской водкой. Штабные лейтенантики пили французский коньяк за большим столом. Якушкин от коньяка отказался, но не потому что углядел в этом снобизм - праздники как никак редки. Скорее ему был приятна прозрачность водки в противовес мутности коньяка. Так бы и досидел он до утра в одиночестве, или тихо заснул бы в своем углу. И на самом деле заснул. Дальнейшее ему, возможно, привиделось. Но Новый год чудесный праздник. Даже когда война.

На фронте каждая женщина - ангел.

Он проснулся от прикосновения ангела.