Я, дескать, художник, вольный казак! Знай наших! Бывало, по целым дням кисти в руки не берет; найдет на него так называемое вдохновенье ломается словно с похмелья, тяжело, неловко, шумно; грубой краской разгорятся щеки, глаза посоловеют; пустится толковать о своем таланте, о своих успехах, о том, как он развивается, идет вперед... На деле же оказалось, что способностей его чуть-чуть хватало на сносные портретики. Невежда он был круглый, ни чего не читал, да и на что художнику читать? Природа, свобода, поэзия - вот его стихии. Знай потряхивай кудрями да заливайся соловьем, да затягивайся Жуковым взасос! Хороша русская удаль, да немногим она к лицу; а бездарные Полежаевы второй руки невыносимы. Зажился наш Андрей Иваныч у тетушки: даровой хлеб, видно, по вкусу пришелся. На гостей нагонял он тоску смертельную. Сядет, бывало, за фортопьяны (у Татьяны Борисовны и фортопьяны водились) и начнет одним пальцем отыскивать "Тройку удалую"; аккорды берет, стучит по клавишам; по целым часам мучительно завывает романсы Варламова: "Уединенная сосна", или: "Нет, доктор, нет, не приходи", а у самого глаза заплыли жиром и щеки лоснятся, как барабан... А то вдруг грянет: "Уймитесь, волнения страсти"... Татьяна Борисовна так и вздрогнет.

- Удивительное дело, - заметила она мне однажды, - какие нынче всё песни сочиняют, отчаянные какие-то; в мое время иначе сочиняли: и печальные песни были, а всё приятно было слушать... Например:

Приди, приди ко мне на луг,

Где жду тебя напрасно;

Приди, приди ко мне на луг,

Где слезы лью всечасно...

Увы, придешь ко мне на луг,

Но будет поздно, милый друг!

Татьяна Борисовна лукаво улыбнулась.

"Я стра-ажду, я стра-ажду", - завыл в соседней комнате племянник.

- Полно тебе, Андрюша.

"Душа изнывает в разлу-уке", - продолжал неугомонный певец.