Мой театральный двойник стоял в длинной ночной рубахе, босиком, и прислонившись ухом к дверному косяку, изображал смертельное любопытство. Казалось, вся жизнь этого ребенка зависела от того, что он там услышит.

- Так он считает нас притворщиками? - наклонившись к самому уху Клары, громко спросил Бледногубый.

Та замахала руками, показывая жестами, что, мол, их сын подслушивает под дверью, и надо осторожнее выражаться. Бледногубый понимающе кивнул головой и, обращаясь к залу, еще громче изрек:

- Считать весь мир театром, - болезнь известная.- И, уже повернувшись к двери, добавил: - Но для ребенка с неокрепшим телом - губительная. Кто же мы, отец и мать - Актеры? Куклы?

Клара, зажав рукой рот, утвердительно закивала.

- Чепуха! А впрочем, быть может, это и к лучшему.

Бледногубый сделал паузу и бросил в зал:

- Пусть опыт станет нам судьбой.

Больше всего меня поразила стена, разделяющая сцену. Что бы она могла означать? Да и что она, на самом деле, разделяла, пока продолжалось действие? Неужели, она могла развести по разные стороны лицедеев? Неужели, они хотели меня убедить в том, что мальчик и родители противостоят друг другу в каком-то важном вопросе? В вопросе о существовании и бытии? Может быть, - да, стал я потихоньку догадываться о цели спектакля. Разделяя актеров на две неравные группы, они пытаются убедить публику в естественности одной из них. Мол, справа на самом деле есть несчастный больной воображением ребенок, а те, что слева - всего лишь марионетки, заучившие ранее написанные слова. Ну да, прием срабатывает - зал затих, увлекаясь действием. Но меня-то не проведешь. Я - то помню как все было на самом деле, когда я стоял под дверью и подслушивал разговор своих родителей.