Поет под гитару лакейские романсы, крутит усы и стреляет глазами в дам из первого класса. Ей-богу же, милочка, такой тип перевелся пятьдесят лет тому назад. Надо следить за жизнью. Вспомните-ка, как мы выдержали почтово-телеграфную забастовку, а ведь у нас большинство - многосемейные. Знаете, милочка, бедность-то везде плодуща, а жалованье наше - гроши. И если вышвырнут тебя из телеграфа с волчьим паспортом - куда пойдешь? Так-то, милочка. Мне сравнительно легко тогда было, я три языка знаю иностранных, в случае чего не пропал бы. А другие, милочка, прямо несли на это дело свои головы и потроха.

Никогда ему не изменяет его светлое, терпеливое, чуть приукрашенное мягкой улыбкой благодушие. Вот и сейчас: у него висит на ленте очень важная, срочная, едва ли не шифрованная телеграмма из-за границы, а он уже больше четверти часа никак не может ее отправить, и все из-за того, что главная передаточная станция занята с одной из промежуточных самым горячим флиртом. Телеграфист с передаточной загадал барышне с промежуточной какое-то слово, начинающееся на букву "л", и - такой насмешник! - стучит и стучит все одни и те же знаки:

.-.. .-.. .-.. .-..

Но барышня никак не может отгадать этого трудного слова. Она пробует "лампу, лошадь, лук, лагери, лимон, лихорадку".

- Лихорадка - похоже, но не то, - издевается передаточная станция.

"Лира, лава, лак, луна, лебедь", - мучается недогадливая барышня.

Тогда Врублевский, которому надоело ждать, считает нужным вмешаться.

- Барышня, подайте ему - "люблю" - и освободите линию: срочная.

- Подождут, - легкомысленно возражают с передаточной.

Но Врублевский делает развязному телеграфисту строгое замечание и через минуту, не глядя на ленту, уже ловит привычным слухом покаянный ответ:

- Извините, товарищ, но вы сами были молоды и понимаете без слов.

Я вижу, как легкая улыбка раздвигает усы над толстыми, освещенными губами Врублевского. Ему самому не больше двадцати шести лет, но все сослуживцы относятся к нему, как к старику.