В редкие свободные минуты наваливалась на Стогова тоска, липкая и черная, как афганская ночь, душила его и мяла, подавляя волю и приводя в смятение рассудок. В такие моменты с ненавистью смотрел Андрей на опостылевшие горы, которые кольцом охватывали долину, и белыми, острыми вершинами царапали бесцветное небо. И тогда не мог поверить Стогов, что была у него когда-то другая жизнь - довоенная и с семьей, не мог представить, что вернется он в нее вновь.

Изредка приходили письма от жены. Почерк торопящийся, размашистый - и все больше о дочурке: ходит, говорит, смеется. О делах домашних совсем коротко: деньги получила, передачку - тоже. Платье впору пришлось. Да, не забудь про сапожки на каблуке и дубленку - приталенную и с широким воротником из ламы. Размеры я тебе посылала. Но на всякий случай пишу еще раз. Дочка только о тебе и говорит...

От писем таких совсем муторно становилось ротному - так тянуло домой. Но Стогов крепился, молчал и лишь по ночам скрипел зубами во сне или же, хрипя, задыхаясь и матерясь, повторял команды из прошедшего боя. Его будили товарищи. Старлей доставал трясущимися руками сигарету и курил, постепенно успокаиваясь.

Но через несколько дней вновь перед глазами вставали жена с дочуркой. И отогнать такие видения было очень непросто.

Захотелось Стогову позвонить домой, и совсем голову потерял от этого. Даже во снах все чаще видел он, как разговаривает с женой. Сны были такими волнующими, чистыми и живыми, что старлей от этого просыпался и долго лежал во тьме, закинув руки за голову. А над кроватью фотография, откуда, улыбаясь, смотрит жена, обнимая насупившуюся дочурку, сидящую на ее коленях.

Легендарная Советская Армии, чьей частью являлся старший лейтенант и без которой он себя просто не мыслил, да семья - вот и все, что было в недолгой и тяжелой жизни бывшего детдомовца Андрея Константиновича Стогова. Он и фамилию носил такую лишь потому, что был найден младенцем крестьянами в нише, устроенной кем-то на колхозном поле в стогу сена.