Он понимал, о чем на тоскливом осеннем ветре плачут нищие старухи, дряхлые, бесприютные, которые в ветхих лохмотьях дрожат на тесном кладбище, среди шатких крестов и безнадежно черных могил.

Самозабвение и томительная грусть!

XV

Мама замечала, что Володя продолжает шалить. За обедом она сказала:

- Хоть бы ты, Володя, другим чем заинтересовался.

- Да чем?

- Почитал бы.

- Да, начнешь читать, а самого так и тянет делать тени.

- Забаву бы придумал другую,- хоть мыльные пузыри.

Володя грустно улыбнулся.

- Да, пузыри полетят, а за ними тени по стене.

- Володя, ведь ты этак вконец расстроишь себе нервы. Ведь я вижу,- ты даже похудел из-за этого.

- Мама, ты преувеличиваешь!

- Пожалуйста! Ведь я знаю,- ты по ночам стал плохо спать и бредишь иногда. Ну, представь, если ты захвораешь!

- Вот еще!

- Не дай Бог, сойдешь с ума или умрешь,- какое мне горе будет!

Володя засмеялся и кинулся на шею к маме.

- Мамочка, я не умру. Я больше не буду. Мама заметила, что Володя уже плачет.

- Ну, полно,-сказала она,-бог милостив. Вот видишь, какой ты стал нервный,- и смеешься, и плачешь.

XVI

Мама пристально, боязливо всматривалась в Володю. Всякие мелочи теперь волновали ее.

Она заметила, что Володина голова слегка несимметрична: одно ухо было выше другого, подбородок немного отклонен в сторону. Мама смотрела в зеркало и замечала, что Володя и в этом похож на нее.

"Может быть,- думала она,- это - один из признаков дурной наследственности, вырождения? И в ком тогда корень зла? Я ли - такая неуравновешенная? Или отец?"

Евгения Степановна вспомнила покойного мужа. Это был добрейший и милейший человек, слабовольный, с бессмысленными порываниями куда-то, то восторженно, то мистически настроенный, грезивший о лучшем общественном устройстве, ходивший в народ,- и пивший запоем в последние годы жизни. Он был молод, когда умер,- ему было тогда всего тридцать пять лет.